"Ленин совершенно не понимал русской действительности..."

Большевистский переворот глазами меньшевика Юрия Денике
"Ленин совершенно не понимал русской действительности..."
Историк, публицист и социолог Юрий Петрович Денике - одна из ярких фигур русской эмиграции. Принадлежность человека к меньшевистской партии надолго отшибала у нас интерес к этого рода людям. И напрасно: хотя Петру Струве и принадлежит известная шутка «Меньшевики - те же большевики, только в полбутылках», - социал-демократы, в подавляющем большинстве бежавшие от расправы за границу, оказались в изгнании едва ли не самыми активными хранителями заветов русской интеллигенции.

Будучи законным сыном своего отца - казанского помещика Осокина, - Денике всю жизнь носил случайную фамилию. С главными событиями и настроениями его юности читатель познакомится из публикуемой здесь беседы. За ее рамками осталась история профессорства Юрия Петровича в Московском университете (1920), отъезд в 1922 г. в Берлин в составе советского представительства (своего рода мягкая эмиграция, предпринятая в те годы многими из полуоппозиционеров), разрыв с Москвой, работа (под псевдонимом Георг Деккер) в немецкой социал-демократической печати, активное участие в меньшевистском «Социалистическом вестнике», переезд в США в начале войны, переводческая деятельность (одно из его значимых достижений - русская версия воспоминаний Черчилля), участие в передачах Радио Свобода, редактирование нью-йоркского «Нового журнала» и многое другое.

Жаль, что мемуары Юрия Денике до сих пор не изданы. В ожидании их выхода послушаем его живую речь: беседа была записана в Нью-Йорке в 1964 году. Вопросы задавал историк Алексей Малышев.



Петр Кончаловский "Портрет Ю.П.Денике и А.Д.Покровского", 1913 год.

- Я родился в 1887 году в крошечном городке Корсуне Симбирской губернии. Но, вследствие какой-то путаницы, у меня во всех документах помечено, что я родился в Казани, куда мой отец переехал, когда мне уже было 11 лет. Он работал судьей в небольших уездных городах, а потом в Казани.

Окончив гимназию, я занимался, главным образом, революцией: весной 1905 года Россия уже кипела. В то время в воздухе носились какие-то особые бациллы, которые заражали если не всех, то значительную часть молодого поколения. Еще в гимназии я познакомился с идеями социал-демократии, читал Маркса. Так что (по понятиям того времени) я в возрасте семнадцати лет уже был образованным марксистом.

В августе 1905 года я поступил на экономическое отделение Политехнического института в Петрограде, но там нормальные занятия продолжались только полтора или два месяца, потом Политехнический институт, как и все учебные заведения, стал местом не для лекций, а для митингов. Потом - арест, тюрьма, период подозрений в неблагонадежности, после которого я вернулся к учению, поступил в Московский университет. В 1914 году умер мой отец, и я переехал в Казань, к матери. У меня были еще младшие братья, которых надо было содержать, одной пенсии не хватало. Поэтому я окончил университет в Казани, готовился к профессорскому званию по кафедре всеобщей истории. Там и застала меня революция 1917 года.

В Казани социал-демократическая организация была большевистской. Поэтому я некоторое время был большевиком, и поначалу даже вполне убежденным, но потом, достигнув солидного возраста девятнадцати лет, расстался с большевизмом.

- По каким причинам?

- Главной причиной была аморальность их методов. Непосредственным поводом было то, что я разошелся с представлением большевиков о дальнейшем ходе революции. Я, несмотря на очень скромный возраст, выступил с мыслью, что революция или кончилась, или кончается (что тогда считалось полной ересью). До этого на меня смотрели как на молодого, подающего надежды большевика. Я встречался с Лениным - не особенно много, куда чаще я виделся с такими известными большевиками, как Богданов, Базаров, Луначарский, Гольденберг, Мандельштам-Лядов и Стеклов.

Я был, до некоторой степени, если не вундеркиндом, то необычным и неожиданным явлением. Юношей, уже более или менее глубоко вошедшиим в проблемы современной философии. Например, я переписывался с Луначарским. Но потом, когда я вернулся к учению, моя связь с партийной работой прервалась. Во-первых, к тому времени я перестал быть большевиком и относился к ним довольно резко. А кроме того (это обстоятельство выяснилось только в 1917 году), бессменная секретарша казанского Комитета, которая слыла абсолютно надежным человеком, оказалась агентом охранки.

- А как ее фамилия?

- Не помню. Помню только, что она работала зубным врачом. Что было страшно удобно, потому что на все секретные свидания, так называемые явки, мы приходили как пациенты к зубному врачу. Для партийной работы было важно иметь хороший контингент зубных врачей.

- А кого из выдающихся лидеров казанской организации большевиков вы помните?

- Молотов еще в годы революции 1905 года был учеником тамошнего реального училища. Я знал о его существовании и встречался с ним бегло. Он был на четыре года моложе меня.

- Тогда он, конечно, был Скрябиным.

- Да, Скрябиным. Он начал свою деятельность в ученическом кружке. Еще я был знаком с очень своеобразной семьей купцов Тихомирновых. Они все, за исключением одного брата, который занимался коммерцией, стали большевиками. И один из них, Виктор Тихомирнов, сыграл очень значительную роль в истории партии. Все полученное им от отца наследство он пустил на содействие большевикам. Именно он, например, финансировал первую «Правду», которая стала выходить в 1912 году. Виктор ездил к Ленину в Швейцарию и предоставил в его распоряжение весьма солидную сумму. Много позднее один бывший большевик, который был очень близок с Тихомирновым, сказал мне, что тот дал Ульянову 100 тысяч рублей. Этот факт в советской исторической литературе давно перестали упоминать, поддерживая легендарную версию, что «Правда» издавалась на средства рабочих. Тихомирнов был из одного кружка с Молотовым, и по его протекции тот был назначен секретарем «Правды», а верховным ее руководителем был Сталин. Можно сказать, благодаря этому обстоятельству и установилась связь между Сталиным и Молотовым, имевшая крупные исторические последствия.

- А как сложилась судьба Тихомирнова?

- Он работал сначала в России, потом в эмиграции, был своего рода агентом Ленина, незадолго до революции переехал в Финляндию, устанавливал связи между заграницей и Россией. Потом я его видел в Казани в семнадцатом году. Между прочим, тогда в одном откровенном разговоре Виктор признал, что большевики получали немецкие деньги. Правда, он утверждал, что средства выделило не правительство, а немецкая социал-демократическая партия. На самом деле деньги шли через такие каналы, чтобы получавшие их не знали, что они перечисляются правительством.

- А какие-то детали об этих деньгах Тихомирнов вам еще рассказал, или он сам не знал ничего больше?

- Он мне назвал какую-то сумму, я думаю, сильно преуменьшенную. Но он мог и не знать правды. Ведь среди большевиков очень мало кто был в курсе этого дела. В последнее время стало известно, что за годы войны, по январь 1918 года, на работу в России Германией было истрачено сорок семь или сорок восемь миллионов марок. Точнее, они были ассигнованы, но, кажется, не были полностью истрачены. Нельзя сказать, что все эти деньги были отданы напрямую большевикам: работа велась во множестве форм - в частности, на Украине, на Кавказе среди мусульманского населения. Так что понять, какая доля пришлась большевикам, трудно. Впрочем, из недавно опубликованной официальной сводки видно, что денежная масса была не так уж велика: в маленькой Румынии было истрачено больше, чем во всей громадной Российской Империи. А в Румынии все-таки большевистской революции не было. Так что утверждение Бориса Натановича Шуба, будто без этих денег не было бы Октябрьской революции, - вздор.

Но интересно отметить любопытный факт: все остававшиеся в Казани большевики, за единичными исключениями, ушли от большевизма и в семнадцатом году образовали меньшевистскую организацию. Большевикам пришлось создавать (и этим занимался именно Тихомирнов) свою организацию в Казани заново.

Я был тогда военным обозревателем местной либеральной газеты «Камско-Волжская речь». При той системе информации о ходе войны, которая тогда существовала, было совершенно невозможно разобраться, какие военные операции происходят на фронте. В официальных сообщениях всегда указывали какие-то маленькие, совершенно неизвестные местечки. Только с помощью чрезвычайно подробных карт Генерального штаба, которые я достал, можно было понять, что на самом деле происходит. Скажем, сообщалось, что наши войска заняли позиции вблизи такого-то городка. Никто не знал, что это означало довольно-таки резкое отступление от прежде занятых позиций.

- А сколько раз вы встречали Ленина, и в какие годы?

- Помню, встретил его в конце 1905 года. После заседания Совета я с несколькими товарищами обыкновенно заходил в пивную, и один раз я пил пиво за одним столом с Лениным, и мы разговаривали. Другой раз я шел с ним рядом на какой-то демонстрации, помню, что он со всеми вместе пел «Варшавянку»; мне говорили, что это единственная песня, которую Ленин знал и мог петь. И потом встречал его на различных собраниях. В последний раз я его видел на собрании в Териоках 6 августа 1906 года.

В 1905-1906 годах Ленин, как я думаю, совершенно не понимал русской действительности. Приведу очень любопытный эпизод. Первая Государственная Дума была разогнана после того, как фактически голосами кадетской партии была принята резолюция по аграрному вопросу. Ленин же до такой степени не разбирался в существе дела, что посчитал, будто эта резолюция явилась результатом сделки между кадетской партией и правительством, и уехал из Петербурга в дачное место Саблино писать брошюру об измене кадетов революции. И только он ее начал, как Дума была распущена.

Еще он категорически утверждал, что в сентябре, самое позднее в октябре 1906 года пойдет полоса восстаний. Даже мне, тогда почти мальчику, было совершенно ясно, что это абсолютно нереальная перспектива.

Но в 1917 году, надо признать, он чрезвычайно точно учуял стихию русской жизни, и на этом он построил свою концепцию захвата власти. Она, кстати, сначала совершенно поразила почти всех своей фантастичностью. На собрании в Петрограде, где Ленин излагал свой план (я там уже не был, так как ничего общего с большевиками не имел), один мой очень близкий товарищ стоял рядом с Крупской. Она повернулась к нему и сказала: «Ильич, кажется, с ума сошел!» - до такой степени это все выглядело утопически.

Между тем печальный опыт показал, что концепция эта была как раз самая реалистическая из тогда существовавших. Несмотря на то, что Ленин долго жил в эмиграции, он сумел наладить регулярные сношения с Россией и, видимо, был хорошо ориентирован.

- Вы думаете, что Ленин основывался на каком-то логическом анализе положения?

- Здесь сработало несколько факторов. Но надо все-таки отметить, что всего за месяц до Февральской революции Ленин читал в Цюрихе доклад, где говорил о том, что наше поколение революцию не увидит. И сам факт революции дал очень мощный толчок его мыслям. Он ожидал, что Февральская революция развяжет революцию на Западе, что российский пример будет иметь решающее значение. Но, с другой стороны, все-таки учуял бурю в самой России (а многие ее как раз не ощущали и представляли себе развитие революции очень идеалистически). И тут, я думаю, нужно отметить один факт. В России было ожидание революции; конечно, трудно говорить за всех, настроения были очень различные. Но начиная с весны 1915 года стали доходить слухи, а потом и рассказы возвращавшихся из отпусков или раненых о совершенно угнетенном настроении в армии и о той катастрофе, которая происходила на фронте: если не во всех, то во многих боевых частях просто-напросто не было оружия. Я почувствовал это настроение, когда однажды услышал песню, которую пела рота солдат. Мне были известны такие слова на этот мотив: 


«А вот и окопы, 
Трещат пулеметы, 
А их не боятся…»

И вдруг солдаты запели: 

«Ряд за рядами 
Ложатся солдаты, 
Знамя упало, 
Знаменщик убит…» 

Эти слова, согласитесь, звучали совсем не вдохновляюще.

Я представлял себе революцию как какой-то хаос в обстановке военной катастрофы. Тем не менее, когда к нам в Казань пришло известие о революции, то первое (очень короткое) время у всех было настроение удовлетворенности, радости.

- А в какой форме пришло сообщение?

- Вот это факт, недостаточно освещенный в литературе. Когда было образовано Временное правительство, забота о путях сообщения была поручена купцу-коммерсанту Бубликову, который выдвинул блестящую идею - распространить по железнодорожному телеграфу на всю страну известие о происшедшем. Благодаря этому революция прошла гладко - она была воспринята как совершившийся факт. Таким образом известие было получено и в Казани.

- Все сразу же заговорили, что это была именно революция, а не мирная перемена власти?

- Революция. Тем более что через несколько дней было провозглашено Учредительное собрание, о котором говорили все революционеры много лет. Неделю с лишним я находился в сравнительно благодушном настроении, пока не увидел воззвание, пришедшее из Петрограда. Это воззвание очень отличалось от официальной примирительной позиции, которую заняли в Петрограде Каменев и Сталин, вернувшиеся из ссылки. В нем говорилось о необходимости самой резкой борьбы против Временного правительства с целью захвата власти и полного переворота. Помню, как знакомый, показавший мне документ, смеялся: «Смотрите, какие дураки, что они там выдумывают». Я ответил: «Нет, не дураки, так и будет».

Позже я нигде не мог найти ни текст этого воззвания, ни каких-либо точных сведений о нем. Я считаю вероятным, что оно исходило от маленькой казанской группы, к которой принадлежали Тихомирнов и Молотов, находившиеся в оппозиции к направлению Каменева-Сталина.

Явного антагонизма еще не было, хотя кое-какие разногласия уже проявились. Уже было впечатление, что есть две власти, каждая из которых живет своей жизнью. Причем реальная власть была в руках Советов рабочих депутатов. Приведу пример: одним из очень важных моментов, еще до революции предвещавших катастрофу, было расстройство транспорта. Перебои с продовольствием возникали не потому, что не было продуктов, а потому, что не было возможности их доставить. И вот в Казани накануне мусульманских праздников начался татарский бунт: не было в продаже пшеницы, а она нужна была для приготовления ритуальной еды. Случилась бурная демонстрация. Арестовали городского голову, хотели его убить. Новая милиция оказалась совершенно бессильной, не знала, что ей делать. И вот тогда одному из моих товарищей пришла мысль - весь Совет рабочих депутатов, несколько сот человек, должен выйти на площадь. И это подействовало, бунт кончился. Как раз в этот день в Казань прибыл новый командующий войсками, который позднее мне говорил: «Вы знаете, я увидел это смятение в городе, и думал, что все станут ходить на головах. Но был совершенно поражен магическому действию нескольких сот людей с красными повязками». У людей было ощущение, что это «наша» власть. В этом была и сила, и, как мы сейчас увидим, слабость. Уже тогда у меня сложилось впечатление, что в столице, в Петрограде, творится мифическая политика, не имеющая отношения к действительной ситуации в стране. Весной 1917 года в Казани произошел бунт в сумасшедшем доме. Недовольные начальством, докторами и заведующим хозяйственной частью, служители произвели революцию.

- Застрельщиками этой революции были больные?

- Нет, ими стали работники, обслуживавшие отделение буйнопомешанных. К тому времени там содержалось еще и большое количество преступников. Началось все с требований улучшить питание. А когда врач, одновременно заведовавший хозчастью, посетил их, служители выпустили на него самых невменяемых, и они его сильно избили. После этого служители отменили всех докторов и выбрали из своей среды новых. Совершенно дикая история. Они послали телеграфное сообщение в Петербург, и там одна газета, по-моему, «Новое время», написала, будто три тысячи сумасшедших идут на город, и Казань в панике.

Конечно, это был вздор, никуда они не шли, но властям после таких известий надо было что-то делать. Комиссар Временного правительства, председатель Совета безопасности Плотников спрашивал меня: мол, не войска же посылать усмирять сумасшедших? Я ответил, что никаких войск не надо, я сам поеду. «Но вы кого-то возьмете с собой?» - «Нет, это только испортит дело. Я поезду один, мне только нужен экипаж и кучер. Самое здесь главное - не вызывать нового возбуждения». Подъехал на экипаже, вылез. Кучера оставил за пределами, вошел, попросил мне указать, как пройти в отделение буйнопомешанных. Входит человек, без сопровождения солдат или полиции, как там ожидали - это сразу произвело большое впечатление. Глава восстания, по фамилии Павлов, меня встретил вполне вежливо. Я сказал, что ничем им угрожать не буду, хочу мирно поговорить.

Я ему сказал: «Вы не поняли положения. Сейчас действительно проводятся выборы. Но не такие, когда в каждом учреждении, на каждом предприятии вы сами выбираете начальство. Выбирают депутатов в Совет рабочих депутатов, где принимаются нужные решения с вашим участием. Вам надо восстановить порядок и вместо того, чтобы самим выбирать докторов, вы должны выбрать представителей в Совет рабочих депутатов, где вы свои пожелания изложите, и будут приняты меры». Ему это все очень понравилось. Бунт кончился. Но без Совета ничего нельзя было сделать.

- Вы могли бы рассказать, какие еще конкретные проблемы вам приходилось решать как товарищу председателя Совета и председателю Комитета общественной безопасности?

- Один эпизод произвел на меня очень сильное впечатление. Приходит какая-то дама, вполне прилично одетая, если не интеллигентка, то полуинтеллигентка, явно с гимназистским образованием. Приходит по делу. Я ее принимаю:
- Сударыня, в чем дело?
- Видите ли, мой муж, капитан армии, сейчас находится со своей частью в Рыбинске. Вот я узнаю, что там он завел себе любовницу.
- Что, он перестал вам помогать, вы остались без средств?
- Нет, в этом отношении все хорошо, он регулярно мне посылает деньги, так что я могу жить.
- Так в чем же дело, чего же вы хотите?
- Я хочу, чтобы вы приказали моему мужу оставить свою любовницу и вернуться ко мне.
- Извините, но этого мы сделать не можем.
И тут она произнесла фразу, которая врезалась в мою память:
- Какая же вы власть, если вы даже этого не можете!
Наверное, на моем месте большевистский председатель Совета сказал бы: сударыня, пошлем телеграмму вашему мужу - «Бросить любовницу!» Мы этого сделать не могли. У нас были другие понятия. Нам на смену пришла власть, которая могла все обещать, не думая о том, выполнит или нет. Власть, которая с самого начала понимала, что может держаться только на принуждении. Из урока Великой французской революции вытекает, что новая сила должна создать слой людей, лично заинтересованных в ее существовании (что, опять-таки, сделали большевики в России и фашисты в Италии). Людей, которые чувствовали бы, что их судьба связана с судьбой этой власти, и осознавали бы безусловную необходимость эту власть защищать.

Расскажу один случай - и драматический, и совершенно юмористический одновременно. Октябрьская революция началась в Казани приблизительно за две недели до восстания в Петрограде. В Казань был отправлен офицер пулеметной роты, фамилию его я не очень помню - кажется, Павлов или Ершов (его полное имя можно найти в большевистских хрониках). Он был из части пулеметчиков, которую раскассировали ввиду ее большевистского настроения. Офицеров и солдат распределили по другим частям, и этого Павлова направили в Казань.

За какой-то проступок его посадили под арест на гауптвахту. Он там сидел некоторое время, а потом изъявил желание помыться. Полагалось, что в баню он должен был идти в сопровождении другого офицера. Он говорит: «Такое неприятное положение, что вы будете сидеть и смотреть, как я моюсь. Я вам даю честное слово офицера, что из бани вернусь на гауптвахту». Конвоир этому поверил. Однако вместо того, чтобы вернуться на гауптвахту, арестант бежал после бани в одну из казарм, где находились замерзшие в тылу солдаты, и оттуда пустил по городу маленькую листовку: «Кто хочет заключения мира, приходите такого-то числа на митинг на Арском поле». Арское поле было на самом краю города. И вот я вас уверяю - действительно были люди, которые думали, что в этот день на Арском поле будет заключаться мир. И там собралась большая толпа. Мира там не заключили; публика главным образом состояла из солдат, которые по результатам митинга приняли какие-то резолюции, где грозились захватить власть. Так в Казани возникла предварительная Октябрьская революция, которую возглавляли офицер Павлов-Ершов и еще один, латыш по фамилии Грацис, неизвестно когда и зачем прибывший в наш город.

Большевистская организация в Казани не только ничего не знала об Арском митинге, но даже не имела понятия, являются ли эти вожди большевиками. Большевистский комитет послал своих представителей, в числе прочих, и ко мне, поскольку я оставался товарищем председателя Комитета общественной безопасности. Они сообщили мне, что их организация ничего общего с солдатским бунтом не имеет и потребовали арестовать провокаторов Грациса и Павлова-Ершова. Я им поверил - эти двое, несомненно, были провокаторами. Словом, дело приняло такой серьезный оборот, что командующий войсками, по соглашению со мной, решил отправить экспедицию, чтобы навести порядок в гарнизоне. Экспедиция была встречена артиллерийским огнем (разведки тогда не было, и мы не знали, что бунтовщики поставили на большой дороге четыре орудия). Командующие офицеры совершенно растерялись и повернули назад, а восставшие стали обстреливать город. Это было, кажется, за два дня до переворота в Петербурге.

Я в тот момент находился в так называемом «дворце» - на самом деле это был многоквартирный дом, где жил командующий войсками округа полковник Архипов. Блестящий офицер, командовавший на фронте с большим успехом дивизией, не мог ничего другого, кроме как метаться по комнате и повторять все время: «Этого я не могу понять! Русские войска обстреливают русский город! Я этого не могу понять!» Неожиданно к нему явилась делегация большевиков и предложила вести переговоры о перемирии. У нас с командующим состоялся такой диалог:

- А, значит, большевистская делегация выступает как представитель восставших?

- Во всяком случае, они связаны с ними, хотя за несколько дней до этого требовали их ареста.

- То есть, по всей вероятности, они начали устанавливать какие-то контакты?

- Очевидно, получили из Петрограда известие, что там дело начинается. Так я думаю. И они предложили перемирие, говорили, что восставшие пообещали им остановить военные действия, но при условии, что вы не будете предпринимать ничего против них.

Полковник Архипов на это согласился, перемирие было подписано, а через час или два канонада возобновилась. Тут уж возникла полная паника, и продолжалась она, пока не пришло сообщение из столицы, что власть перешла к Петроградскому съезду Советов. Сопротивление кончилось, больше ничего сделать было нельзя. Оставалось только спасаться, что было не очень легко.

Меня спрятали в татарской части города, откуда я осуществлял политическое и военное руководство сопротивлением. Там я прожил больше недели, отпустил бороду, а потом уехал сначала в Москву, где тоже шли бои… А потом в Петроград.

Позже я узнал, что образовавшаяся в Казани Чрезвычайная комиссия заочно приговорила меня к смертной казни. Мне ничего не оставалось, как уйти на осадное положение и жить по чужому паспорту. Причем я подумал, что никому не придет в голову, что русский православный человек возьмет себе паспорт на еврейскую фамилию - так я стал Абрамом Яковлевичем Вульфовым. Паспорт был не очень удачный: в нем стояло указание на особую примету - сломанную левую ключицу, а у меня она была в полном порядке. Тем не менее его подлинность была безупречна: когда я позже был арестован и провел около четырех месяцев в большевистской тюрьме, никому из следователей и в голову не пришло проверить мои особые приметы. Так я и вышел из тюрьмы Абрамом Яковлевичем Вульфовым.

Никакой возможности существовать не было. Только если найти какую-нибудь службу. Я поступил в Наркомпрос, где занимался разработкой исторических программ. Ничего специально большевистского в этой работе не было, до тех пор, пока Волгин, один из руководителей Накомпроса (позднее - вице-президент Академии Наук), который раньше знал меня по исторической линии, вдруг на каком-то заседании не сказал: первым пунктом повестки дня я предлагаю постановить, чтобы Абрам Яковлевич Вульфов снова стал Юрием Петровичем Денике.

- Какие еще у вас остались впечатления от встреч с большевиками?

- Я знал одного большевистского агитатора, рабочего Хомлева. Эти активисты действительно были преданными, жертвенными людьми. Бог их знает как - кто на лошадях, кто пешком - ходили заниматься пропагандой в деревне. Хомлева я встретил, когда он вернулся из одного такого пропагандистского хождения, и спрашиваю его: «Ну, как? - Очень хорошо, всюду за нас голосуют. - Все-таки вы говорили с крестьянами, им трудно объяснить, что такое социализм, большевизм… - Ах, зачем все это объяснять. Я всегда говорю одно: есть большевики и меньшевики. Меньшевики - это те, которые хотят дать народу меньше, а большевики - которые хотят дать народу больше. И всегда все были за большевиков».

Лозунг, брошенный Лениным - грабь награбленное! - имел громадное влияние. Троцкий утверждал, будто у Ленина это сорвалось с языка, что это правильная мысль, но выраженная в предельно вульгарной форме... Вздор. Мне Бухарин позднее рассказывал, что Ленин долгое время думал над тем, какой бы такой зажигательный лозунг бросить в массы. И когда он придумал эту формулу, то распорядился, чтобы ему доставили какую-нибудь крестьянскую делегацию. В разговоре с которой он так, будто между прочим, скажет: товарищи, грабь награбленное!

Я знал лично почти всех руководящих большевиков 1905-1906 года. В 1917 году ни один из них не был с Лениным. Некоторые ушли совсем, другие вернулись в большевистскую партию, но уже после переворота. Некоторые оставались в большевистской партии, но, как Зиновьев и Каменев, были в оппозиции к ленинской линии, были противниками восстания, были изменниками, предателями, потому что высказывали свое мнение. Эти люди были воспитаны на марксистском представлении, что революция социалистическая возможна только в высокоразвитой капиталистической стране, когда рыночное развитие исчерпает все свои прогрессивные ресурсы. Ленин нарушил этот марксистский закон. И по-своему он был прав. Ошибался Маркс, а не Ленин. Оказывается, можно было и иначе.

Подготовил Иван Толстой ("Русская Жизнь")
03:00 06/11/2015
загружаются комментарии