За веру, царя и отечество. Часть 1

О том, как героизм русских солдат и офицеров в годы Первой Мировой войны описывался в мемуарной литературе советского периода.
За веру, царя и отечество. Часть 1
istpravda.ru/bel
Существует мнение, что в советское время героизм русских войск в годы Первой Мировой войны находился в забвении. Действительно, это верно для общественного дискурса (где история используется для интерпретации социальных процессов и объяснения наиболее значимых проблем в обществе): войне отводилась роль всего лишь катализатора социально-экономических противоречий Российской империи, который ускорил ход объективных тенденций и привел к «торжеству Великого Октября». Вместе с тем для героизма в публичном пространстве место все же осталось: им были страницы мемуаров, опубликованных в это время.

Воспоминания являются не просто личными свидетельствами, отражающими субъективное осмысление событий. Скорее внимание необходимо обратить именно на влияние социокультурного контекста, в котором тот или иной участник Первой мировой писал мемуары, т. е. формулировал собственное понимание событий, свидетелем или даже участником которых он был. Иными словами, речь идет о том, как личный опыт превращается в память, которая затем претерпевает изменения и становится текстом, причем обладающим характеристиками, позволяющими его опубликовать.

А потому мемуары теснейшим образом связаны с публичным пространством (задающим общие границы того, что и каким образом может быть сказано публично), которое в советское время находилось под жестким воздействием государственной идеологии. Идеологическая установка на дискредитацию царской России задавала ориентиры стремлению участников событий критически переосмыслить собственный фронтовой опыт. 

Однако для мемуарной литературы 1920–1930-х гг. следование жестким канонам марксизма-ленинизма было скорее исключением, нежели правилом. Вариативность представлений о Первой мировой отмечала и американский профессор К. Петроне, подробно исследовавшая память о войне в советском обществе [1]. Другой вопрос, что на переосмысление тех событий намного более серьезное (нежели догмы марксизма-ленинизма) влияние оказывал набор базовых установок интерпретации социальной реальности (в т. ч. и прошлого) [2], а также сложившаяся коллективная дискуссия о Первой Мировой, в частности кристаллизовавшиеся в ходе нее наиболее значимые темы, подходы, способы постановки проблемы. 

В этой связи нас волнует следующий вопрос: поскольку мемуары представляют собой результат «примирения», с одной стороны, переосмысления фронтового опыта, а с другой - социокультурного контекста, в котором они были написаны, то каковы свойства героизма в представлении советских мемуаристов и как они вводят его в общее представление о событиях Первой Мировой? 

В основу исследования положены воспоминания 77 участников боевых действий (как самостоятельные, так и журнальные публикации) [3] за период с 1918 по 1979 г. [4] Некоторые из них выдержали несколько изданий [5]. В 1920-х — начале 1930-х гг. они выходили в основном в Государственном издательстве, в дальнейшем — преимущественно в Воениздате, что лишний раз свидетельствует о том, что, по мнению цензуры, эти издания являлись «идеологически верными». Статьи, как правило, публиковались в тематических журналах: в «Военно-историческом», по морской проблематике — в «Морском сборнике» и «Красном флоте», по авиационной — в «Аэро» и «Вестнике воздушного флота».

В первые годы после окончания войны (1918–1923) преобладали журнальные статьи, посвященные отдельным наблюдениям или эпизодам. Для появления более широких обобщений было нужно время. По сути, первой книжной публикацией о боевых действиях русской армии стали обработанные дневниковые записки журналиста М. К. Лемке, в которых он подробно описал деятельность Ставки Верховного главнокомандующего[6]. 

Первая волна публикационной активности прослеживается с 1924 г. (десятилетие Первой мировой) до начала1930-х гг.: в этот период опубликованы 24 книги и статьи. Отметим, что в их число вошли крупные и обстоятельные мемуары таких участников событий Первой мировой, как А. А. Брусилов, В. Н. Войтоловский, В. А. Арамилев, Г. М. Чемоданов, А. А. Свечин и Д. П. Оськин[7]. Они внесли значимый вклад в общественную дискуссию, которая развернулась в советские годы о Первой мировой. В целом, авторы стремились обобщить полученный боевой опыт, зафиксировать собственный взгляд на сложнейшие социальные процессы, завершившиеся торжеством социалистической революции, а также зачастую отразить собственный путь, который привел их к ее признанию.

С 1930-х гг. возникшая дискуссия стала выхолащиваться и сводиться к набору штампов и идеологических утверждений. В целом, процесс забывания, перерождения «живой» коллективной памяти в память-историю можно признать объективным [8]. Окончательно эта тенденция утвердилась со второй половины 1940-х гг. В некоторых случаях (как, например, у И. Х. Баграмяна) [9] память о Первой Мировой фактически заменена пересказом научных исторических работ, в других (в частности, у А. И. Верховского или М. Д. Бонч-Бруевича) [10] идеологические положения стремятся подчинить текст своей логике, в третьих можно наблюдать смесь идеологии, исторических экскурсов и личных свидетельств [11]. Однако было бы неверным утверждать, что обозначенная тенденция характеризует абсолютно всю мемуарную литературу[12].

На «оттепель» (с середины 1950-х до середины 1960-х) пришлась вторая волна публикационной активности: 24 издания и журнальные статьи (тогда же были переизданы мемуары А. А. Брусилова и И. Т. Черкасова). Подобный интерес можно связать, во-первых, с частичной либерализацией публичного пространства, во-вторых, с 50-летиним юбилеем Первой Мировой, в-третьих, с появлением определенной исторической дистанции, в-четвертых, с личной судьбой отдельных мемуаристов (например, реабилитация репрессированного А. И. Верховского). 

В этот период была издана большая часть воспоминаний бывших унтер-офицеров и прапорщиков военного времени, которые сделали военную карьеру при советской власти (преимущественно в период Великой Отечественной), а потому в мемуарах Первая мировая затрагивалась, за некоторыми исключениями, в контексте участия в других войнах, зачастую — как своеобразный пролог к последующим событиям. Среди таковых необходимо назвать С. М. Буденного,И. Х. Баграмяна, А. К. Туманского (в советское время — летчик-испытатель), И. В. Болдина (во Вторую мировую — командующий армией),В. Л. Абрамова (в годы Великой Отечественной — командир корпуса),М. Н. Герасимова (в 1944 г. — командующий армией), С. А. Калинина (в 1941 г. — командующий армией, а затем — военными округами), Г. С. Родина (в 1943–1944 гг. — комкор), А. В. Горбатова (во время Великой Отечественной стал генералом армии), П. М. Давыдова (в 1941–1945 гг. — комдив). 

К этому же периоду относятся воспоминания генералов М. Д. Бонч-Бруевича и А. А. Самойло, которые в советское время находились на преподавательской работе. Более того, в 1964 г.выходят мемуары и выдающегося русского оружейника В. Г. Федорова — в годы Великой Отечественной войны он состоял консультантом по стрелковому оружию при Наркомате вооружения [13]. В 1969 г. появляются воспоминания маршала СССР Р. Я. Малиновского (где он подробно описывает свое участие в Первой мировой), а в 1974 г. выходят мемуары генерала И. В. Тюленева, а также публикуются написанные еще в 1930-е гг. воспоминания Б. М. Шапошникова [14].

Таким образом, видно, что после 1945 г. о Первой Мировой в публичном пространстве рассказывают прежде всего те, кто либо сражался в рядах Красной армии в годы Второй Мировой, либо достиг достаточно высокого положения в советское время. Критика «царских порядков» по-прежнему присутствует, однако в большинстве случаев патриотизм русских солдат и их готовность сражаться за Родину вовсе не скрываются.

В этом можно видеть фундаментальное отличие от резко критических (подчас — антивоенных) воспоминаний «первой волны», особенно тех, что вышли из-под пера представителей «левой» интеллигенции (Д. П. Оськин, Л. Н. Войтоловский, В. Арамилев, Л. С. Фридланд). Заметим, что антивоенные настроения были характерны не только для Советской России в 1920–1930-е гг., но и для значительной части интеллектуалов в других странах Европы.

С точки зрения положения, которое занимал автор мемуаров в русской армии в годы Первой Мировой, заметно определенное преобладание воспоминаний нижних чинов и обер-офицеров (как правило, прапорщиков военного времени), что и неудивительно: многие из них, как показано выше, стали полководцами Великой Отечественной. Вместе с тем в советское время вышло немало и «генеральских» воспоминаний: А. А. Брусилова, М. Д. Бонч-Бруевича, А. А. Самойло, А. А. Свечина,А. И. Верховного, А. А. Шихлинского. 

В них авторы не просто описывают свой боевой путь, но и уделяют внимание недостаткам императорской армии и военной администрации. Таким образом, они по сути занимают сторону других критиков царского времени и публично дистанцируются от «пороков царизма», при этом стремясь продемонстрировать, каким образом они перешли на сторону революции.

Ценность мемуаров в качестве источника, в т. ч. и для данного исследования, неравнозначна. Так, проблема героизма не затрагивается той частью свидетельств, которая посвящена деятельности русского флота: в них внимание уделяется либо преимущественно нейтральным организационно-техническим и тактическим аспектам (весьма интересные и качественные статьи из «Морского сборника»), либо революционной борьбе и нарастанию антиправительственных настроений [15]. В этом нет ничего странного, если учитывать особенность морской службы, а также преимущественно пассивную роль, которую играл тогда русский флот.

Точно так же и в воспоминаниях 12 нижних чинов, служивших в русском Экспедиционном корпусе во Франции и на Балканах, доминируют такие темы, как трудности быта простых солдат (включая далеко не всегда лицеприятные сравнения «отсталой» русской и «передовой» французской армий) и те злоключения, которые им пришлось пережить, чтобы после Октябрьской революции попасть в Советскую Россию [16]. Вместе с тем, например, нижние чины А. Вавилов, А. Козлов и Д. У. Лисовенко вводят тематику героизма, правда, через указание на него и номинальное признание высоких боевых качеств русскихсолдат, без более подробного описания[17]. И лишь маршал Р. Я. Малиновский описывает боевой героизм русских солдат максимально подробно[18].

Для изученных советских мемуаров (вне зависимости от времени их выхода) характерен общий критический подход: поиск противоречий, высвечивание неприглядных сторон русской армии, стремление к переосмыслению этого сложного периода отечественной истории. При этом социалистическая революция оценивается как благо, а вся критика царской России становится обоснованием ее объективного характера. Можно выделить и ряд общих тем, которые в большей или меньше степени затрагивались всеми мемуаристами: осмысление целей войны в солдатской массе (угасание патриотических настроений и разочарование в происходящем), взаимоотношения офицеров и солдат (как противостояние двух враждебных социальных классов), нарастание недоверия к правительству, а также социальная несправедливость в армейской среде.

Отметим и распространенную сюжетную линию (как для солдатских, так и офицерских и генеральских воспоминаний): трансформация отношения к царским порядкам под влиянием войны, а именно перерастание патриотических настроений в оппозиционные, а затем - в коммунистические. Подобное построение сюжета нередко позволяло авторам продемонстрировать, каким образом они приняли идеи революции. При этом патриотические и даже монархические чувства далеко не всегда скрывались: мемуарист просто низводит их до разряда «иллюзий», разрушенных войной.

Например, унтер-офицер Давыдов вспоминал о том, как в 1915 г. он должен был получить Георгиевский крест из рук императора Николая II: «В числе таких самых одурманенных слепцов был и я. “Сам царь будет вручать мне Георгиевский крест третьей степени!” — думал я и пьянел от радости. Не верилось, что он, наместник бога на российской земле, как нам внушалось, низойдет ко мне, крестьянскому парню, им же одетому в шинель для защиты его трона и отечества» [19]. Тем самым «неудобные» (с точки зрения господствовавшей идеологии) факты не умалчиваются, а интерпретируются в нужном ключе.

Общественный дискурс и пропаганда: память о героизме

Прежде чем перейти к анализу отражения непосредственного героизма, стоит обратить внимание, что многие мемуаристы считают важным остановиться на том, как в пропаганде и общественном дискурсе (т. е. при публичном осмыслении текущей войны) создавалось ложное представление о реальной боевой работе армии, в т. ч. и о подвигах. В этом следует видеть не просто стремление лишний раз раскритиковать порядки царского времени (и тем самым дистанцироваться от него, представив свой личный — претендующий на объективность — взгляд на проблему), но влияние фронтового опыта, который сам по себе свидетельствовал о несостоятельности помпезно-героической риторики.

Анализ материалов периодики и различных популярных изданий военного периода (1914 — начало 1917 г.) [20] позволяет утверждать, что разговор о героизме в основе свелся к воспроизводству четко фиксированного образа, который в совокупности состоял из ряда неотъемлемых элементов. Особая духовность, готовность к самопожертвованию и добровольность подвига — всё это становилось сущностью героического поведения. При этом подвиг обязательно должен принести определенный успех, а сам герой — получить соответствующее вознаграждение (как правило, Георгиевский крест). У нижних чинов выделялось удальство. Здесь можно вспомнить первого георгиевского кавалера К. Крючкова, который в одном бою, по официальным сведениям, собственноручно убил 11 германцев [21]. 

Образ же штаб-офицеров и генералов обязательно включал полководческий талант в совокупности с высокими моральными качествами и заботливым отношением к солдатам. Важно то, что героизм весьма редко вписывается в контекст фронтовой действительности, зачастую он выделяется из нее с целью продемонстрировать подвиг человеческого духа, способность отдельной личности переломить обстановку (от отдельной стычки до целых фронтовых операций). Эта личность идеализируется, и тем самым создается образ, который должен служить предметом для подражания. 

В этом плане задача тех же газет заключалась в том, чтобы предъявить широкой публике образцы правильного (оно же — героическое) поведения. Поскольку последние представлялись как реальные примеры фронтового героизма, то фигуры героев детализировали общий идеологический тезис о «народном характере войны».

Неудивительно, что сравнение фронтового опыта и обозначенного выше способа его описания вызывало у многих солдат и офицеров чувство неприязни, граничащей с обидой на отсутствие внимания к реальным проблемам сражающейся армии. Подобные попытки поднять боевой дух встречали зачастую негативную реакцию в войсках и подрывали веру к прессе [22]. Так, полковой телефонист И. Бояков-Анжерский рассказывал о том, какое откровенное недоверие вызвали преувеличенные рассказы о героических подвигах других нижних чинов, тиражируемые в приказах по армии. 

Например, в приказе по 4-й армии от 11 июля1916 г. рассказывалось о разведчике Тимофее Романовиче Кошелеве, который «с оторванной выше щиколотки правой ногой, еле державшейся на лоскутке кожи, и многими ранениями всего тела осколками» сумел перейти вброд речку и принести с собой винтовку и две ручные бомбы. Мемуарист сопровождал это следующими комментариями: «Я не могу понять, как мог разведчик Кошелев “нести винтовку и две бомбы на одной ноге”. Ведь другая нога, как видно из приказа, фактически в то время уже не существовала! Возможно, что Кошелев, собираясь поправиться и опять “показать русского солдата”, такого пустяка, как отсутствие одной ноги, не заметил» [23]. 

Военный врач Л. Н. Войтоловский весьма красочно писал о разнице «окопной» и «газетной» правды: «К судорогам чужого страдания привыкнуть можно. Мрачное молчание смерти скоро перестает волновать. Но стонущие поля сражений, но кишащие воплями вокзалы впиваются в сердце, как раскаленные пули. Только тут война встает во весь рост и поражает вечной скорбью. Вот они — романтические залпы орудий, немые цифры газетных донесений и гнусные фразы о патриотизме, героизме и рыцарских подвигах на войне» [24].

Ради справедливости необходимо отметить, что источниками преувеличений о героических подвигах становились и сами нижние чины. «Солдаты добродушно курят папиросы, уплетают за обе щеки шоколадные плитки и в знак признательности врут корреспондентам в три короба о своих подвигах, о немецких зверствах», — писал вольноопределяющийся В. Арамилев (выходец из интеллигенции, человек «левых» взглядов) об обстановке в госпиталях [25]. Однако скорее ввиду отсутствия опыта общения с прессой солдаты стремились говорить так, как считали принятым это делать в данной ситуации.

Они выстраивали свою речь в соответствии с «рассказами» других нижних чинов, публиковавшихся в газетах (которые, в свою очередь, активно читались в войсках), т. е. воспроизводили сложившийся способ репрезентации фронтовой действительности со всеми его акцентами и штампами.

Эту разницу между личным восприятием, ощущением фронтовой жизни и тем, какой она вырисовывалась при попытке облечь эти чувства и мысли в слова в диалоге с журналистом, прекрасно описал Вс. Вишневский, который в 14 лет бежал на фронт. Вернувшись домой для лечения от чесотки зимой 1915 г., юный доброволец (а в будущем известный поэт) дал интервью «Петроградскому листку»: «Я кратко отвечал на вопросы, рассказывал сам… Потом чувствовал, что то, что я рассказываю, — ужасно бледно и просто. 

Но ведь так и было…. Я был еще мальчиком, и журналисту нетрудно было сбить меня и заставить плести правдоподобные небылицы, которые он тут же записывал. Потом “я прочитал в газете о “Володике В.”, который побывал в “огненных вихрях войны” и т. п. Чорт бы побрал и журналиста и меня!» [26]. Как видно, Вс.Вишневский не снимает с себя ответственность за то, что при общении с журналистом он не смог отобразить полученный боевой опыт иначе, чем на языке пропаганды.

Однако, несмотря на столь резкое неприятие героической риторики, тематически критикуемый образ героев и память о героизме, нашедшая отражение в мемуарах, во многом совпадают. Это позволяет предположить, что в сознании российской общественности и фронтовиков было некое единое определение о героизме. Однако поскольку свидетели и участники Первой мировой находились в разных не просто социальных, но и дискурсивных пространствах [27],то конечные репрезентации этого явления отличались между собой. В дальнейшем, строя анализ мемуарной литературы, мы будем делать отсылки к общественному дискурсу, сложившемуся в 1914–1917 гг. Этот по большей части риторический прием нам необходим лишь для того, чтобы выделить то своеобразие в понимании героизма, которое удалось обнаружить непосредственно в мемуарной литературе.

Героизм как профессионализм

Начать стоит с того, как позиционировалась суть героизма. Выше уже отмечалось, что для общественного дискурса военного периода его неотъемлемой чертой стало самопожертвование, а сам подвиг знаменовал собой торжество человеческого духа. Все это напрямую вовсе не опровергается в исследованных мемуарах, однако авторы вступают в полемику (нередко прямую) с таким представлением, предлагая собственное, иное (не всегда полностью противоположное) видение этого явления. Для них истинный героизм и подвиг — не торжество духа, не однократное преодоление неблагоприятных условий для достижения подчас ошеломительных результатов. Героизм — часть неприглядной фронтовой действительности, лишенной поэтической эстетики. 

Подполковник Г. Н. Чемоданов приводил следующие слова неизвестного полковника, приехавшего инспектировать позиции (осень 1916 г.) и попавшего под обстрел: «Пред вами, пред вашей жизнью надо преклониться, — с пафосом говорил он. — Я понимаю, можно решиться, можно принести себя в жертву, но это будет миг, внезапность, порыв. Находиться же в ваших условиях, жить дни, недели, горы у смерти в лапах, чувствовать ее дыхание — это ужасно, это действительно истинное геройство» [28]. А затем и сам добавляет: «Для меня, участника нескольких войн, не существует людей ни храбрых, ни трусливых, а есть лишь люди, умеющие в большей или меньшей степени владеть своими нервами. Я знал людей, распускавшихся от небольшой опасности и хладнокровных в минуту смертельных ужасов. Настроение, самолюбие, чувство долга — вот главные факторы, руководящие человеком в боевой обстановке» [29].

Героизм лишается поэтически-восторженной привлекательности, он «профессионализируется», превращаясь в добросовестное исполнение своих обязанностей (и тем самым становится неотъемлемой частью фронтовой реальности и боевой работы). Конечно, это подразумевает и готовность ежечасно жертвовать собой, руководствуясь идеями долга, и отсутствие страха смерти. Однако бесстрашие — лишь констатация определенного поведения во время боя, его же глубинные причины оцениваются весьма неоднозначно. 

Военный врач Л. Н. Войтоловский так оценивал бесстрашие солдат и офицеров: «Из жажды жизни рождается боевой фатализм. Из боевого фатализма вырастает равнодушие к чужой смерти: так суждено, так полагается на войне!..» [30] А. Горбатов писал о пренебрежении смертью как о психологическом аспекте, добавляя весьма показательные строчки о трансформации его отношения к войне: «Моя всегдашняя готовность ввязаться в рискованное дело превратилась в разумный риск солдата-фронтовика» [31].

Действительно, подвиг лишается элементов иррационального, неразумного. «Безумство храбрых» — тоже героизм, однако в цене иное поведение — рациональное, продуманное, не приводящее к напрасным жертвам. Например, А. А. Свечин так вспоминал об одном из командиров рот своего полка: «Некоторые из них были прекрасны, например Сережа Тимофеев, тонкий, стройный, красивый, которого всегда надобыло удерживать от какой-нибудь глупости: например, прикинувшись дезертиром, он хочет идти на австрийский пост, чтобы неожиданно выхватить ручную гранату и увести австрийцев в плен» [32]. Если исходить из надлежащего исполнения своих прямых служебных обязанностей, то по-другому назвать такое поведение сложно.

Рациональное начало героизма подчеркивает и прапорщик царской армии (во время Великой Отечественной — генерал, командующий армией) М. Н. Герасимов, воспроизводя слова своего командира — начальника команды пеших разведчиков штабс-ротмистра С. Муромцева: «В начале работы в разведке мне казалось, что так называемые “лихие ребята” наиболее подходят для разведки. Вскоре мне, однако, пришлось отказаться от этого мнения, так как я дорого поплатился за него потерей нескольких прекрасных людей. С той поры я очень недоверчиво отношусь к “лихим ребятам”… Я не отрицаю допустимость риска, но бесшабашная удаль, как вы определили некоторые качества, необходимые разведчику, в большинстве случае простое безрассудство. 

Разведчику нужно иметь горячее сердце, в этом я полностью согласен с вами,но наряду с горячим сердцем ему нужна холодная голова» [33]. Молодой прапорщик (бывший крестьянин) Герасимов признался: «Моя военная романтика, которой я был, нечего греха таить, напитан, тускнелав моих собственных глазах, лишаясь своего еще недавнего обаяния» [34].Точно так же и бывший рабочий И. Бояков-Анжерский, не без ирониирассказывая о том, как он под вражеским обстрелом собирал осколкиснарядов (чтобы по ним определить наличие новых батарей противника), назвал свой подвиг «безрассудным геройством» и оказался далекот мысли, что так надлежит действовать каждому [35].

О неприятии безрассудного удальства писал и военный врач Войтоловский, рассказывая об отношении солдат к двум офицерам их полка. Один из них — полковник Нечволодов, у которого была репутация «бесстрашного офицера. Об его неустрашимости из уст в уста передаются окопные легенды… Солдаты относятся к нему с полным доверием. Они знают, что он ни одним человеком не пожертвует без крайней необходимости» [36]. Абсолютно иную репутацию имел капитан Радзивилл, «который идет в атаку, ни разу не наклонившись. Солдаты ползут на брюхе, боятся голову приподнять, а он во весь рост прет, не сгибая голову, прямо на пулеметы. Воля железная. Но солдаты его не ценят: “Зря смерти ищет”» [37].

Некоторые авторы не просто фиксируют неприятие «удальства», но и фактически осуждают подобное поведение, особенно если оно противоречит приказам начальства. Так, командующий 8-й армией А. А. Брусилов в мемуарах останавливается на эпизоде, который относится к событиям ноября 1914 г. в Карпатах, когда 48-я пехотная дивизия генерала Л. Г. Корнилова прорвалась к Венгерской равнине, но затем с потерями была вынуждена отступить. Командующий обвиняет будущего лидера Белого движения в неповиновении приказам. 

При чем генерал Цуриков (командир корпуса, ближайший начальник Корнилова) защищал последнего, оценивая его действия как безрассудную храбрость, что служило слабым оправданием: «Тут уже я считал необходимым предать его суду за вторичное ослушание приказов корпусного командира, но генерал Цуриков вновь обратился ко мне с бесконечными просьбами о помиловании Корнилова, выставляя его пылким героем и беря на себя вину в том отношении, что, зная характер Корнилова, он обязан был держать его за фалды, что он и делал, но в данном случае Корнилов совершенно неожиданно выскочил из его рук. 

Он умолял не наказывать человека за храбрость, хотя бы и неразумную, и давал обещание, что больше подобного случая не будет. Кончилось тем, чтоя объявил в приказе по армии и Цурикову, и Корнилову выговор» [38]. Важно здесь даже не то, что А. А. Брусилов вряд ли мог в советское время положительно написать об одном из лидеров Белого движения(хотя в реальности между ними конфликт действительно существовал). Значение имеет сам факт, каким образом мемуарист счел нужным представить ситуацию и какое место он отвел героизму.

Интересен и другой пример. Генерал А. А. Свечин, описывая обстановку, в которой в конце августа 1915 г. оказался его полк, замечает: «Однако бороться с собственным эгоистическим чувством, когда начальство начинает раздергивать полк, крайне трудно. Много значит и недоверие к соседу, к обстановке дезорганизации, которая имеет у него место и в которую жаль бросать свои лучшие части… Особенную остроту эгоистические соображения приобретают в такие периоды общего упадка, в котором находилась русская армия в августе 1915 г.

Общие моральные условия были таковы, что поступить иначе можнобыло бы, только поднявшись на высшую ступень геройства» [39]. В данном контексте «геройство» выступает синонимом и самопожертвования (во имя спасения соседних частей), и высокого боевого духа, но в то же самое время мемуарист фактически ставит под сомнение возможность подобного поведения в реальных условиях.

Героизм и духовность

В общественном дискурсе военного время характерной чертой героя становились его высокие морально-нравственные качества и присущая ему особая духовность, отличающая его от «варвара-противника» (и тем самым свидетельствующая о Богоизбранности русского народа). В мемуарной литературе, безусловно, подобных широких обобщений обнаружить невозможно. Однако тема «духовности»не исчезает полностью, а сужается до обращения к психологическому облику конкретного солдата или офицера. 

Если в общественном дискурсе каждый герой свидетельствует об особой духовной составляющей, характерной для русской армии («православного воинства»), то в воспоминаниях речь идет о личных качествах отдельных знакомых или в лучшем случае о признании (как правило, без дальнейшей детализации) высоких боевых характеристик русского солдата.

Примечательно, что как для прессы 1914–1917 гг., так и для последующих мемуаров общим стало утверждение о скромности героя. Например, М. Н. Герасимов отмечал, что ефрейтор Мокеев, который был«первым героем среди разведчиков», отличался большой скромностью и «терпеть не мог быть начальником или старшим» [40]. Да и сам начальник команды пеших разведчиков штабс-ротмистр С. Муромцев следующим образом говорил про успешный поиск, произведенный М. Н. Герасимовым: «Но вы смотрите теперь на сделанное вами не как на нечто героическое. А примерно так, как смотрят настоящие солдаты, то естьне придаете ему особенного значения и не любуетесь собой» [41]. Видимо,подобного мнения придерживался И. Бояков-Анжерский, полковойтелефонист, когда на похвалу со стороны командира полка он заявил: «Это наш долг, ваше высокородие, и я похвал не заслуживаю» [42]. 

Военный летчик-офицер Н. С. Мачавариани в мемуарах передавал рассказ нижних чинов-артиллеристов об одном вражеском обстреле, когда был убит любимый ими конь. Сам автор сопровождает этот рассказ следующими словами: «И ни слова о том, что постромки “рубали” под жестоким обстрелом, под градом пуль, увертываясь от копыт бьющих в страхе лошадей. Никто не говорил о том, что рассказавший о гибели Галатеи (кличка коня. — К. П.) был в числе рубивших постромки, о том, как, освободив ездовых из-под навалившихся на них лошадей, все орудийные номера вместе с фейерверкером бросились к своему орудию и, отвлекая огонь от своей удалявшейся батареи, били до последнего снаряда по врагу, обрушившему на одинокое орудие всю ярость своей батареи» [43]. По сути, солдаты не захотели акцентировать на всем этом внимания, считая, что все трудности и сложности являются частью их «обыденной» фронтовой действительности.

Конечно, для большинства мемуаристов вопрос о духовном облике героев не является первостепенным. Однако сама по себе «духовная составляющая» не исчезает — просто акценты смещаются с этического и нравственного измерений на личные боевые качества, которые выражаются в таких понятиях, как «боевой дух», «личная храбрость»и «патриотизм». Так, военный летчик Н. Д. Анощенко, не без попытки выделить свой род войск, писал: «Понятно, что современная воздушная война, требующая от своих участников еще большего героизма, создала большое количество сильных духом людей» [44]. 

Другой авиатор Первой Мировой, в советское время ставший полковником, в 1945 г.опубликовал статью о трех выдающихся летчиках Первой Мировой П. Н. Нестерове, А. А. Казакове и Е. Н. Крутене. В ней он, с одной стороны, выделял высокий профессионализм каждого из них, тесно связанный с постоянной работой и совершенствованием, а с другой — беззаветный патриотизм и высоких моральный дух [45].


Окончание следует
Константин Пахалюк, специально для «Исторической правды»
00:33 15/12/2017
загружаются комментарии